Михаил Гефтер: Хартия 1948 — императив XXI века

Не ядерный
гриб и даже
не разрушение
среды гибельны сами по
себе, а то, что
внутри них,
глубже их —
обесчеловечение
Словом и ещё:
взаимоуподоблением («конвергенцией» как мнимым спасением).
Одной «информационной» эйфории с избытком хватит,
чтобы загубить личного человека, отнять у детей детство, «высветить», раздавив, каждую отдельную, жаждущую отдельности жизнь.

Когда меня попросили назвать десять самых важных исторических документов XX века, я начал с того единственного, к которому в наибукваль-нейшем смысле приложимо определение — планетарный. «Всеобщая Декларация прав человека» — документ особый. Не потому, что все на Земле его прочитали и освоили. Можно предположить с достаточной уверенностью: многие о нем слыхом не слыхивали либо, если и в состоянии вспомнить о его существовании, то не придают ему решающего значения для повседневности, из какой лепится жизнь — день в день, ночь в ночь. И тем паче не принадлежит этот текст к числу неукоснительно соблюдаемых. Напротив, как раз попрание человеческих прав, коим столь приметен и заклеймен в собственном сознании XX век, побуждает современников (уже нескольких поколений) возвращаться вновь и вновь к Декларации 1948 года с тем, чтобы отыскать в ней опору в действиях, способных — одновременно — защитить отдельного человека и спасти от гибельного облома весь род людской.
Но с тем же постоянством одолевает нас сомнение: а достижимо ли это вообще, не принадлежит ли искомая одновременность к атавизмам утопической поры? В самом деле — что тут нового? Разве только вчера люди зачислили «права человека» в разряд жизни-показанного? И сосчитать ли жертвы, уплаченные за это, — как теми, кто рвался напролом в финал, так и тем терпеливым и молчащим человеческим множеством, кого завлекали в схватку равноправия с полноправием, втаскивали в нее соблазняющим словом и принуждением к участию?
Не будем забывать: «права человека» в паре с революцией. Чем ближе к истокам, тем явственней родство. Об этом книги, ученые розыски, социальные трактаты. И тот таинственный текст, сотканный из притчей, из слов, прямо обращенных в поступок и ждущих продолжения поступком. Чего проще: «возлюби ближнего твоего, как самого себя»? Услышал, внял, исполнил... Загадка же в том — кто ближний? И где граница близости? А если её нет — границы? Если эта притча и впрямь «больше всех всесожжении и жертв»? Наивно полагать, что у проповедника из Галилеи был в руках глобус. Но, превзошедший этнос внутри себя, он открыл собою Мир. Не заявляя человечество, провозвестил его...
Дальнейшее — испытание зачина на разрыв. Двиижение неосуществимостью. Та череда революций, которые (подобно голограмме) являли в малой части планеты её — целою. У каждой — свой порыв, своя речь. А общность сильнее всего в заблуждениях и в той ритмике приливов и откатов, которая возносит людей будто только прямо и вверх. Сдается, что одними приливами и возносит, на самом же деле и в последнем счете режиссирует откат. В полуфиналах — передышка, что своим ходом, меняя персоны и обстоятельства, переходит на диалект уложений, юридических норм, закона, единоутробного паровой машине... Гильотинный бред и пресекли и продолжили, вынеся вовне, войны генерала Бонапарта, а остановленная революция осела прочно в Кодексе Наполеона...
Мы ломаем голову, прикидывая, - как пошли бы дела отечественные, если б большевики ввели продналог за неделю или даже за день до Кронштадта, но понимаем, что упрямство Ленина питалось не только одержимостью единственного источника революционной власти, но и безумством мирового переустройства, которое загодя предполагало жертву начавшими. Правда, «просто» налог перешагнул в НЭП, а им, многоукладным и реформистским, пытались дотянуться к еще спящим либо только пробудившимся людским миллиардам (и лишь после всего, нами пережитого, «евразийство» видится кружением мысли, типично российским историософским гиперболизмом, да так ли?) Однако не счесть же неудачу размером в два слитных континента за банальный «зигзаг». У переначатий, оказалось, свой лимит. Двухтысячелетний - исчерпан ли? Растрачен ли до конца?
Камень преткновения - субъект. Субъект человечества, который в одном лице достижимее, чем во многих; достижимее на миг его собственной жизни — и в силу ограниченности этой тяготеющий к продлению «навеки». Взрывная смесь скоротечности с беспредельностью во Времени — не она ли плоть и кровь революции? Её телега, запрягаемая впереди лошади,— «новая тварь». Прежде прав человека - Человек. Но вот вопрос: остаться ли ему человеком, если раньше «прав» — он?
Старые и вовсе свежие споры. Одна ипостась — диалоги интеллектов, другая — братские могилы, немые кладбища. Что перевесит? Двадцатый век на исходе своем подвел черту.
Нами? Признание, ставшее расхожим, даже, хотел сказать, набившее оскомину, но пресекся, вспомнив ушедшее календарем, но не уходящее из сознания - кровь 3 и 4 октября 1993-го, Белый дом в черной короне, призрачных победителей и потерпевших фиаско престолонаследников, тех и других, лишенных «стоп-крана» внутри себя, обоюдно неспособных постичь грамоту человечного поражения...
Не желая никого оскорбить, без всякой рисовки имея в виду и себя, вижу во всех причастных (кто прямо, кто окольно) — эпигонов неостановленной революции. Застрявших в ней, снедаемых даже не собственным честолюбием или другими позывами своекорыстия и самодовольства, а её необузданной тягой к величию, по отношению к которому житейский обиход выглядит едва ли не постыдной помехой.
Числили себя исключительными, благоденствуя Мир и покушаясь на него. Затем притязали на исключительность в покаянии. Но не хватит ли ходить в исключительных? Пора — в обыкновенные. Нет, даже не так, ибо обыкновенность давно началась, уже десятилетия в ее прологе, как говорится в таких случаях — ЭПОХА.
И в ней мы уже не одни. Даже брошенные судьбой в домашние неурядицы — не одни. Даже догадываясь, что «чужой» пример, ежели под копирку, не к благу, а в убыток, — не одни. Раньше бы молвили: мы со всеми униженными и оскорбленными. А отчего только РАНЬШЕ? Что, на Земле стало меньше страдальцев? Или равнение у нас, поелику «макроэкономическое» оно, — избирательно на преуспевающих? Не то, не так. Ибо нынешние благополучные (все!) — в заложниках вселенских изгоев и доноров. А эти последние, возьмем на душу грех откровенности, кто как не завтрашние кочегары в преисподней для нечестивцев достатка — не исключено ведь, может статься, что еще впереди главная схватка, в которой на стороне обделенных число и молодость.
«Не терпите ни богачей, ни нищих, из одних рождаются сторонники тирании, из других тираны». А посему: «Сблизьте между собой крайние ступени, пока это возможно». ПОКА ЭТО ВОЗМОЖНО! Век Просвещения. Жан-Жак Руссо.
Тогда и после не претворили в Дело этот прогноз и призыв. Ни поборники реалистичнейшего утописта, ни их оппоненты. Одни не хотели, другие не смогли. Учась, опаздывали. Доопаздывались до душеприказчиков из палачей. А в этом прогрессе опозданий (да, да, господа хорошие, в прогрессе и без кавычек!) докатились, неистовствуя во взаимных обличениях, до двух сопредельных: Гитлера и Сталина, меняющихся — во времени — первенством. Но в чем первенствовали? Только ли в количестве отправленных на тот свет? Или еще -в убиенной альтернативе? Тогда впереди Сталин. Либо в вакцинировании отчаявшегося человека вирусом низменной самореализации — за счет людей же, поголовно уготавливаемых к превращению в труп? Тут первенство у Гитлера. Сталин же «задерживался». С Теркиным за спиною ему было трудно и опасно, особенно с тем Теркиным, который вырвался домой с того света,
У фашизма и сталинизма все-таки разные родословные. Но не утешишься. Ибо шли навстречу друг другу! Добротное слово — «конвергенция». В ближней памяти — умиротворяющее и облагораживающее, сахаровское. Однако опасно забывать: началось с «конвергенции» человекоуничтожений. Ядерный гриб — только следствие, хотя и ставшее аргументом. Когда все оказалось подвластным нажиму кнопки, пришел и час, когда неявное, невнятное, подспудное проявилось Словом, одухотворившись в Тексте.
Заново: «возлюби ближнего твоего, как самого себя». И снова — кого исключить из ближних? Ответ сегодняшний, как и тот, давний — никого. Отличие же в масштабе и в сроках. Нет больше свободного пространства, по которому может перекочевывать Заповедь - от человека к человеку, от народа к народу, от континента к континенту. А сроки? Их нашептывает чудовищный суфлёр -убийство. Перешагивающее все нынешние границы. Ставящее себе на службу испуганный и совращенный ум. Прикарманивающее наследство.
Ему ли уступить мартиролог революции, пепел нацистских крематориев для живых, опыт разделенной очередности в самоумерщвлении рода человеческого? Ему ли в угоду — сомнение в человечестве, не только в том — достижимо ли, но и в самом кровном — показана ли людям единая единственность его?
Вот оно — проблемное поле, которое мы не смеем оставить негодяям. На нем уже нет места ни классическому капитализму, ни его двойнику-антиподу. Вовсе другое поле, практичное, грешное, сиюминутное. Табу на универсальный рецепт бытия. И эврика, проистекающая из этого запрета: работа различий. Совместность несхожестью. Развитие несовпадениями.
...Декабрь 1948-го. Начальные строки «Всеобщей декларации». Верховенство у образа и понятия - ДОСТОИНСТВО. Не блаженство, не всеобщее счастье — всего «лишь» достоинство. Что выше? Императив XXI века: два права вместе - свобода слова и убеждений в связке со свободой от страха и нужды.
«...Принимая во внимание, что необходимо, чтобы права человека охранялись властью и законом в целях обеспечения того, чтобы человек не был вынужден прибегать в качестве последнего средства к восстанию против тирании и угнетения...»
Не очень складный перевод на русский. Но суть, но смысл! Ведь это неотъемлемо, как воздух, — потребность человека в несогласии, не непременно в протесте, но когда исключаешь последнее, когда высоколобость отвергает, хотя и не без историчекого резона, законность «восстания против тирании и угнетения», то что остается от свободы?! Хартия утверждает: единственная достойная замена — власть закона, закона, поднятого на высоту восстания — восстания без крови. Лишь так революция уйдет из человеческого обихода. Непобежденная силою, но устраненная солидарностью ума и сердца. Передаваемая ими в воспоминание - вторую, «дополнительную» жизнь вида Гомо.
...Декабрь 1948-го. Генеральная Ассамблея Объединенных Наций. Сорок восемь голосов — за, восемь воздержалось: Советский Союз, Украина и Белоруссия с тремя «блочными» партнерами плюс Саудовская Аравия и Южно-Африканский Союз (не правда ли, достойная компания?) Но могло ли быть иначе?
«Холодная война» из державных размолвок вырвалась на планетарный простор. Вал за валом — конфликты, угрозы, расправы, убийства. Меняющаяся карта Европы и Мира. Тризония преддверием аденауэровской Германии, а на подступах -ГДР. План Маршалла в действии. Берлинский кризис в сталинской транскрипции. Чехословакия и Венгрия, теряющие остатки либерально-демократического статуса. И первые толчки сопротивления тоталитарному выравниванию (Югославия). Шаг за шагом мир уже не втесняем в «корсет» двух систем, уходят в небытие колониальные империи, а на смену равнодушных, жестоких, умелых администраторов приходят и мудрецы, и фанатики освобождения. Судьбы вторятся обрывами. Безумец умерщвляет великого Ганди, хладнокровные убийцы пресекают жизнь российского Лира - Соломона Михоэлса...
Перечень длится. Совпадения достигают неумолимости перелома. И в любой дом на Земле стучится с нарастающей силой роковой вопрос: суждено ли человеку стать равным не за счет свободы другого и доступно ли уберечься от особенного, человеку свойственного рабства развития, спастись от этой власти добра, сотворяющего зло, но не в одиночку, а со всеми вместе, что означает, если быть точным и ответственным, - с каждым, кто образует это совокупное нетождественное «вместе»?
Сегодня хочется верить — ответ близок. Еще немного, еще чуть-чуть — и договоримся. Только бы удержать это хрупкое «чуть-чуть», пока не сменит нынешних властвующих и нынешних подданных совсем иное поколение.
Быть может, оно назовет Хартию 1948 года своей Вифлеемской звездою?

  

Из блокнотов

В юности человек планирует жизнь, в зрелости - срок для заветного и исполнимого, затем жизнь на день или ПРОСТО как рябь на незаметно текущей тихой реке. Это и есть «впадение в детство». Для ребенка нет календаря.
*
Личность — самое незаданное в человеке. Но все-таки не чистая НЕЗАДАННОСТЬ?
*
«На лице человека написано все, потому что жизнь борьба за лицо» (Пришвин). «Ну, а что человек без печали?» (Бёлль).
*
Ф. М. Достоевский.
Гений человеческой фальши.
Фальшь: человек не то, что он есть. Он и не может быть равен себе.
Он скрытен. Его надо открыть. Кто смеет это? И какие следствия у открывания?
Или иначе: путь Достоевского от Евангелия к Ветхому Завету. Его Бог - не прощающий, а карающий. Вместо греха - пре-ступление. Оно - единственный путь к спасению. И тогда выбор в наказаниях. Сам - себя - карающий человек - мыслимо ли? Нужен пастырь, исповедник, вызволитель.

Печ. по кн. Гефтер М.Я. "Там, где сознанию узко и вольно..." - М.: КДУ, 2004. - 160 с. - (Серия "Весь Гефтер"/ Отв. ред. Е.И. Высочина). - стр. 13-20.